И опять о буднях графомана
Sep. 29th, 2011 10:45 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hohkeppelДисклеймер: Под катом глава, выдранная из контеста не совсем написанной мной книги, которую я иногда пишу неизвестно с какой целью. Муха, то есть эта, Муза, назойливо жужжит в ухо и не дает вести нормальный образ жизни. Под катом оооочень много (для меня) буков, а будет, подозреваю, еще больше, но это процесс неуправляемый. Выкладываю просто потому, что как все, так и я, чо, тут в ЖЖ писатели через одного и я хочу!
Итак, в этот судьбоносный понедельник оставшийся совсем без соавторов автор задумал соединить Ангелину с Федором, потому что если в романе всего два главных героя, то надо же им когда-нибудь и встретиться. А в эпоху интернета и энергосберегающих технологий свести людей вместе вообще плевое дело, особенно если эти люди - плод твоего же воображения.
Вот есть у автора знакомый в Бутане, причем еще с тех времен, когда про интернет было мало что известно, мобильный телефон являлся атрибутом несусветной роскоши, а люди еще писали друг другу бумажные письма. В те далекие полные политической напряженности времена письма неторопливо шли, даже, прямо скажем, брели и ковыляли, по полгода в одну сторону, не все из них доходили, и события концентрировались в густой коктейль, ручкой по бумаге чиркали о самом важном, значительном. Много лет спустя бутанский знакомый автора обнаружился на фейсбуке. Он жив, здоров, выступает с концертами, смотрит фильмы, слушает музыку, куда-то зачем-то ездит, фотографирует, рисует, читает и размышляет на разные несущественные темы. И все это в том же Бутане, который с 1997 года нисколько к автору не приблизился. Вот до чего дошел прогресс, а вы говорите.
По задумке автора Ангелина и Федор должны были встретиться в Бутане, то есть, тьфу, в фейсбуке, воспылать, воссоединиться в реале после всяческих испытаний и уйти в мерцающий от спецэффектов туман рука в руке и голова на плече - все, как любят читательницы журналов «Космополитен» и «Мир женщины». Читатели журналов «За рулем» и «Компьютер сегодня» в качестве целевой аудитории не рассматривались.
Но увы, герои никак не желали встречаться и воссоединяться, более того – они упорно не желали даже знать друг о друге. Федор продолжал пить стеклоочиститель, громко страдать от последствий употребления внутрь средств, к тому не предназначенных, и терпеливо ждать Степаниду из похода по горному Алтаю, куда ее занесло в поисках смысла жизни и истоков всего с(с)ущего на земле. Несмотря на судьбоносный понедельник, Ангелина так и не присела к компьютеру и не выгуглила себе Федора розовыми ноготками, который, впрочем, в очередной раз не сумел подключиться к мировой паутине, несмотря на Гришку и его наглядный пример.
Герои продолжали жить своей никому неинтересной вымышленной жизнью и не проявляли никакого желания действовать в соответствии с волей автора, который еще в середине первой главы перестал быть коллективным и свелся к одной мрачной эмигрантской личности неопределенного рода занятий.
Личность угрюмо печатала в стол, мучаясь еще не отмершей совестью. Вместо ожидаемого от личности хорошо оплачиваемого текста о туберкулезе и контроле за распространением оного из-под нервных пальцев бесконтрольно вылетали малоосмысленные буквы о каких-то Федоре и Ангелине, совершенно ничем не оправданные и отнюдь не подкрепленные обещаниями немыслимых гонораров от разнообразных издательств.
Глубокие мысли о вечном обычно приходят к автору по ночам. Автор просыпается, весь в поту и липких литературных пассажах, которые, как печально думает автор, поправляя одеяла на многочисленных членах семьи, спящих вокруг, надо бы куда-то записать. Записать не получается, потому что для этого надо вылезти из теплой кровати и убрести в ночь, спотыкаясь о стремянки и строительный материал. Поэтому автор неизменно приходит к выводу о том, что мысли недостаточно глубоки и вообще не очень новы и качественны, и не стоят таких усилий с его стороны. Мысль же о том, что можно положить возле кровати блокнот и ручку, вкупе с шахтерским фонариком, в голову автора почему-то не приходит никогда. Другие – более серьезные, солидные и даже несколько абстрактные Мысли, те самые, которые никак не вспомнить с наступлением дня, к утру уходят туда, откуда пришли, оставляя после себя ванильный запах несбывшихся надежд.
Однако никакой роман невозможно написать без сюжета и истории, иначе это уже не роман, а современная проза. Поэтому придется вернуться к Федору и Ангелине, за неимением ничего более подходящего, замазать их малопривлекательные черты белым акрилом и начать все сначала.
Итак, Федор...
Родись Федор не в Задохлинске, а в какой-нибудь западноевропейской деревне Дохликирхен, никакой стеклоочиститель он бы не пил, и даже, вероятно, не знал, что такие потрясающие возможности существуют. Нового, преображенного Федора, зовут Теодор, изъясняется он на чистом западноевропейском, не пьет, не курит, ведет размеренный образ жизни. По специальности Теодор – литературовед с дипломом, а работает в зоомагазине продавцом, потому что такова суровая капиталистическая реальность и даже литературоведам с дипломами нужно на что-то жить. Теодор высок, довольно нестроен, носит очки и мятые рубашки, является политически активным налогоплательщиком и содержит большую семью. Там, где у Федора была Степанида, у Теодора имеется женщина со сложносочиненным тевтонским именем Вальдтраут, которую Теодор любовно кличет Лесной Форелью, потому что иначе запомнить ее имя решительно невозможно. Поскольку Лесная Форель играет в повествовании мелкую проходную роль, описывать ее личность не имеет никакого смысла, да и описывать там, собственно говоря, нечего. Средний рост, склад, размер, цвет волос, обычный результат многовекового инцеста предков в глухих деревнях горной западноевропейской страны.
В этот судьбоносный понедельник, завел свое автор, Теодор печально чистил клетку с крысками и думал о вечном. В категорию «вечное» входило: политика правящей партии и ее недостатки, необходимость платить арендную плату за жилье и алименты на предыдущих детей ежемесячно, цены на бензин, безграничные возможности виртуальной реальности по сравнению с уборкой клеток и вчерашние посиделки у телевизора с безалкогольным пивом и биочипсами. Про Лесную Форель Теодор не вспоминал уже очень давно, с тех пор, как открыл для себя безграничные возможности виртуальной реальности и подсел на сайты знакомств с женщинами своей неосуществленной мечты, почему-то славянских национальностей. (Лесная Форель пользовалась интернетом исключительно в корыстных целях, продавала поношенные детские вещи на ибее и имела скромный, но постоянный источник карманных денег. Куда она их тратила, было неизвестно даже ей самой, и большой роли в повествовании все равно не играет.)
Будучи лицом именно славянской национальности, автор могла бы и предупредить героя Теодора об особенностях бывших соотечественниц, во всяком случае, известных автору из личного опыта, но тогда Теодор в ужасе отпрянет от экрана, где призывно улыбаются с фотографий невозможно прекрасные дивы, готовые буквально на все, и начнет приставать к Лесной Форели, котрая назойливо встревает в каждый абзац, несмотря на свою проходную роль. А для развития сюжета и интриги автору нужна помощь родины. Или даже Родины. Нет ничего святого у автора, поэтому немедленно выкиньте эту книгу (сожгите, разбейте экран молотком, нужное подчеркнуть, ненужное обвести красным).
На этом месте автору совершенно естественно вспомнились годы, проведенные на родине, которая также и родина всемирно известных писателей Толстого, Достоевского и, не к ночи будь помянут, Набокова со своей бесстыдной Лолитой. Родина призывно улыбалась и манила бесхитростными слоганами «Заплатил налоги – спи спокойно» и еще что-то там про ВВП и медведей. Колючая проволока и контрольно-пропускной пункт, живописно посыпанные свежим снегом, морозное дыхание солдатиков в тулупах до пят, теплые объятия автобусного чрева, где возможно испытать все – от спермы в кармане до открытого перелома ребра. Вспомнилась школа имени Павлика Морозова, пионера-героя. Лекции по истории КПСС, плавно перешедшие в основы маркетинга. Первые жертвы капитализма, которых хоронили в закрытых гробах. Очереди в кассу за зарплатой, которой не завозили месяцы напролет. В общем, все то, что принято называть «лихие девяностые», потому что именно тогда автор стал эмигрантом поганым в корыстных целях изменить родине с мужчиной неславянской национальности, который подвернулся автору в интернете, проникшем на родину по недосмотру ФСБ, кто дочитал это длинное предложение до конца, тот молодец. Но это уже личное и никому, кроме простого обывателя, неинтересное. А романы пишутся не для обывателей, а чтоб прославиться и войти в историю литературы, как не к ночи помянутый Набоков, тоже, кстати, поганый эмигрант.
Представления о Родине у автора вообще очень своеобразные, на то он и эмигрант поганый. Автор из последних сил владеет впитанным с молоком матери родным языком, несмотря на то, что кормили его в свое время вовсе кефиром и смесью «Малютка». Автор неустанно бродит по виртуальным сборищам не совсем репрезентативных людей и даже завязал некие отношения с наиболее приятными их представителями, хотя впоследствии и выяснилось, что все они эмигранты поганые, как и сам, собственно, автор. Автору редко случается посетить отчий дом, отчасти и потому, что родина так и не удосужилась убрать колючую проволоку, контрольно-пропускной пункт и солдатиков в тулупах, а также потому, что стоимость авиаперелета в данный конкретный населенный пункт не соответствует финансовым возможностям автора, хоть он и продал родину в свое время. Видимо, не очень удачно. Поэтому уже очень давно автор судит о состоянии дел на родине по субъективным ощущениям друзей и родственников, которые по разным причинам погаными эмигрантами не стали. Прессе автор не доверяет, потому что автор не доверяет никому. Об этом автору рассказал евоный (или как правильно? Ееный?) последний муж и объяснил, что это травма советского детства. Ему виднее, он вырос в земле Северный Рейн Вестфалия.
«Вот, опять, - тоскливо шепчет автор, запивая неизбывную ностальгию холодным чаем, - с чего не начнешь, все равно автобиография попрет, нет, чтобы вымысел и слезами облиться, как у нормальных писателей. Опять сносит на личные впечатления, политические реалии и богатый внутренний мир, разделенный шаткими языковыми перегородками.» Ни Теодор, ни тем более Федор, ни коллективное фейсбучное бессознательное не спасает от внутреннего монолога, который длится уже не одно десятилетие и ни к чему не приводит, от чего автор устал и местами полысел и отчаялся.
Как несуразный Шекспир, вольно введенный в «Сон в летнюю ночь» современным режиссером в качестве проходного персонажа, сидит автор в отсеке у окна, подпирая руками свою женскую голову в глубокой задумчивости. Задумчивость, конечно, находка режиссера, автор, как и недописанный им в первой главе персонаж Ангелина, задумываться не любит, но в пику северовестфальскому мужу часто этим занимается, в темноте и под одеялом.
Задумчивость автора строго ограничена тематикой. Тем не очень много, но они обширны как океан – «М и Ж», «Как обустроить Россию, в нее не возвращаясь?», «Почему все так хреново и когда уже кончится этот дождь?», а также «Менталитет западных немцев в культурном разрезе и межличностных отношениях», что приводит обратно к теме «М и Ж». Еще иногда всплывают две отдельные, но взаимосвязанные темы «Как заработать много денег, не прилагая героических усилий» и «Кто виноват в катастрофе «Титаника», то есть, тьфу, ресторана «Сабвей» в отдельно взятой местности».
Передумав все эти темы по очереди, автор опять садится писать роман, где, пока он отвлекался на думать, прыткий Теодор уже познакомился в интернете с русской девушкой Анжелой 39 с гаком лет и большими надеждами на светлое будущее с любимым мужчиной неважно из какой страны. Надежды на фото были едва прикрыты тюлем и мало чего не договаривали. Про «неважно из какой страны» Теодор справедливо сомневался. Будучи литературоведом с дипломом и по определению начитанным человеком, Теодор догадывался, что будь он из чудесной страны Нигерии, пылкая страсть девушки Анжелы была бы не совсем искренней, а главное – недолговечной, поэтому был в меру честен, не скрывал национальности, не пытался послать ей фото популярного артиста Тиля Швайгера, выдавая за свое, и даже упомянул Лесную Форель. Хотя и в качестве бывшей жены. Бывшая жена в это время увлеченно следила за ростом ставок на ибее из соседней комнаты и о своем бывшем статусе не догадывалась. В графе «профессия» Теодор написал «врач», потому что когда-то мечтал стать ветеринаром, а в графе «семейное положение» - лукавое «живу один».
Итак, в этот судьбоносный понедельник оставшийся совсем без соавторов автор задумал соединить Ангелину с Федором, потому что если в романе всего два главных героя, то надо же им когда-нибудь и встретиться. А в эпоху интернета и энергосберегающих технологий свести людей вместе вообще плевое дело, особенно если эти люди - плод твоего же воображения.
Вот есть у автора знакомый в Бутане, причем еще с тех времен, когда про интернет было мало что известно, мобильный телефон являлся атрибутом несусветной роскоши, а люди еще писали друг другу бумажные письма. В те далекие полные политической напряженности времена письма неторопливо шли, даже, прямо скажем, брели и ковыляли, по полгода в одну сторону, не все из них доходили, и события концентрировались в густой коктейль, ручкой по бумаге чиркали о самом важном, значительном. Много лет спустя бутанский знакомый автора обнаружился на фейсбуке. Он жив, здоров, выступает с концертами, смотрит фильмы, слушает музыку, куда-то зачем-то ездит, фотографирует, рисует, читает и размышляет на разные несущественные темы. И все это в том же Бутане, который с 1997 года нисколько к автору не приблизился. Вот до чего дошел прогресс, а вы говорите.
По задумке автора Ангелина и Федор должны были встретиться в Бутане, то есть, тьфу, в фейсбуке, воспылать, воссоединиться в реале после всяческих испытаний и уйти в мерцающий от спецэффектов туман рука в руке и голова на плече - все, как любят читательницы журналов «Космополитен» и «Мир женщины». Читатели журналов «За рулем» и «Компьютер сегодня» в качестве целевой аудитории не рассматривались.
Но увы, герои никак не желали встречаться и воссоединяться, более того – они упорно не желали даже знать друг о друге. Федор продолжал пить стеклоочиститель, громко страдать от последствий употребления внутрь средств, к тому не предназначенных, и терпеливо ждать Степаниду из похода по горному Алтаю, куда ее занесло в поисках смысла жизни и истоков всего с(с)ущего на земле. Несмотря на судьбоносный понедельник, Ангелина так и не присела к компьютеру и не выгуглила себе Федора розовыми ноготками, который, впрочем, в очередной раз не сумел подключиться к мировой паутине, несмотря на Гришку и его наглядный пример.
Герои продолжали жить своей никому неинтересной вымышленной жизнью и не проявляли никакого желания действовать в соответствии с волей автора, который еще в середине первой главы перестал быть коллективным и свелся к одной мрачной эмигрантской личности неопределенного рода занятий.
Личность угрюмо печатала в стол, мучаясь еще не отмершей совестью. Вместо ожидаемого от личности хорошо оплачиваемого текста о туберкулезе и контроле за распространением оного из-под нервных пальцев бесконтрольно вылетали малоосмысленные буквы о каких-то Федоре и Ангелине, совершенно ничем не оправданные и отнюдь не подкрепленные обещаниями немыслимых гонораров от разнообразных издательств.
Глубокие мысли о вечном обычно приходят к автору по ночам. Автор просыпается, весь в поту и липких литературных пассажах, которые, как печально думает автор, поправляя одеяла на многочисленных членах семьи, спящих вокруг, надо бы куда-то записать. Записать не получается, потому что для этого надо вылезти из теплой кровати и убрести в ночь, спотыкаясь о стремянки и строительный материал. Поэтому автор неизменно приходит к выводу о том, что мысли недостаточно глубоки и вообще не очень новы и качественны, и не стоят таких усилий с его стороны. Мысль же о том, что можно положить возле кровати блокнот и ручку, вкупе с шахтерским фонариком, в голову автора почему-то не приходит никогда. Другие – более серьезные, солидные и даже несколько абстрактные Мысли, те самые, которые никак не вспомнить с наступлением дня, к утру уходят туда, откуда пришли, оставляя после себя ванильный запах несбывшихся надежд.
Однако никакой роман невозможно написать без сюжета и истории, иначе это уже не роман, а современная проза. Поэтому придется вернуться к Федору и Ангелине, за неимением ничего более подходящего, замазать их малопривлекательные черты белым акрилом и начать все сначала.
Итак, Федор...
Родись Федор не в Задохлинске, а в какой-нибудь западноевропейской деревне Дохликирхен, никакой стеклоочиститель он бы не пил, и даже, вероятно, не знал, что такие потрясающие возможности существуют. Нового, преображенного Федора, зовут Теодор, изъясняется он на чистом западноевропейском, не пьет, не курит, ведет размеренный образ жизни. По специальности Теодор – литературовед с дипломом, а работает в зоомагазине продавцом, потому что такова суровая капиталистическая реальность и даже литературоведам с дипломами нужно на что-то жить. Теодор высок, довольно нестроен, носит очки и мятые рубашки, является политически активным налогоплательщиком и содержит большую семью. Там, где у Федора была Степанида, у Теодора имеется женщина со сложносочиненным тевтонским именем Вальдтраут, которую Теодор любовно кличет Лесной Форелью, потому что иначе запомнить ее имя решительно невозможно. Поскольку Лесная Форель играет в повествовании мелкую проходную роль, описывать ее личность не имеет никакого смысла, да и описывать там, собственно говоря, нечего. Средний рост, склад, размер, цвет волос, обычный результат многовекового инцеста предков в глухих деревнях горной западноевропейской страны.
В этот судьбоносный понедельник, завел свое автор, Теодор печально чистил клетку с крысками и думал о вечном. В категорию «вечное» входило: политика правящей партии и ее недостатки, необходимость платить арендную плату за жилье и алименты на предыдущих детей ежемесячно, цены на бензин, безграничные возможности виртуальной реальности по сравнению с уборкой клеток и вчерашние посиделки у телевизора с безалкогольным пивом и биочипсами. Про Лесную Форель Теодор не вспоминал уже очень давно, с тех пор, как открыл для себя безграничные возможности виртуальной реальности и подсел на сайты знакомств с женщинами своей неосуществленной мечты, почему-то славянских национальностей. (Лесная Форель пользовалась интернетом исключительно в корыстных целях, продавала поношенные детские вещи на ибее и имела скромный, но постоянный источник карманных денег. Куда она их тратила, было неизвестно даже ей самой, и большой роли в повествовании все равно не играет.)
Будучи лицом именно славянской национальности, автор могла бы и предупредить героя Теодора об особенностях бывших соотечественниц, во всяком случае, известных автору из личного опыта, но тогда Теодор в ужасе отпрянет от экрана, где призывно улыбаются с фотографий невозможно прекрасные дивы, готовые буквально на все, и начнет приставать к Лесной Форели, котрая назойливо встревает в каждый абзац, несмотря на свою проходную роль. А для развития сюжета и интриги автору нужна помощь родины. Или даже Родины. Нет ничего святого у автора, поэтому немедленно выкиньте эту книгу (сожгите, разбейте экран молотком, нужное подчеркнуть, ненужное обвести красным).
На этом месте автору совершенно естественно вспомнились годы, проведенные на родине, которая также и родина всемирно известных писателей Толстого, Достоевского и, не к ночи будь помянут, Набокова со своей бесстыдной Лолитой. Родина призывно улыбалась и манила бесхитростными слоганами «Заплатил налоги – спи спокойно» и еще что-то там про ВВП и медведей. Колючая проволока и контрольно-пропускной пункт, живописно посыпанные свежим снегом, морозное дыхание солдатиков в тулупах до пят, теплые объятия автобусного чрева, где возможно испытать все – от спермы в кармане до открытого перелома ребра. Вспомнилась школа имени Павлика Морозова, пионера-героя. Лекции по истории КПСС, плавно перешедшие в основы маркетинга. Первые жертвы капитализма, которых хоронили в закрытых гробах. Очереди в кассу за зарплатой, которой не завозили месяцы напролет. В общем, все то, что принято называть «лихие девяностые», потому что именно тогда автор стал эмигрантом поганым в корыстных целях изменить родине с мужчиной неславянской национальности, который подвернулся автору в интернете, проникшем на родину по недосмотру ФСБ, кто дочитал это длинное предложение до конца, тот молодец. Но это уже личное и никому, кроме простого обывателя, неинтересное. А романы пишутся не для обывателей, а чтоб прославиться и войти в историю литературы, как не к ночи помянутый Набоков, тоже, кстати, поганый эмигрант.
Представления о Родине у автора вообще очень своеобразные, на то он и эмигрант поганый. Автор из последних сил владеет впитанным с молоком матери родным языком, несмотря на то, что кормили его в свое время вовсе кефиром и смесью «Малютка». Автор неустанно бродит по виртуальным сборищам не совсем репрезентативных людей и даже завязал некие отношения с наиболее приятными их представителями, хотя впоследствии и выяснилось, что все они эмигранты поганые, как и сам, собственно, автор. Автору редко случается посетить отчий дом, отчасти и потому, что родина так и не удосужилась убрать колючую проволоку, контрольно-пропускной пункт и солдатиков в тулупах, а также потому, что стоимость авиаперелета в данный конкретный населенный пункт не соответствует финансовым возможностям автора, хоть он и продал родину в свое время. Видимо, не очень удачно. Поэтому уже очень давно автор судит о состоянии дел на родине по субъективным ощущениям друзей и родственников, которые по разным причинам погаными эмигрантами не стали. Прессе автор не доверяет, потому что автор не доверяет никому. Об этом автору рассказал евоный (или как правильно? Ееный?) последний муж и объяснил, что это травма советского детства. Ему виднее, он вырос в земле Северный Рейн Вестфалия.
«Вот, опять, - тоскливо шепчет автор, запивая неизбывную ностальгию холодным чаем, - с чего не начнешь, все равно автобиография попрет, нет, чтобы вымысел и слезами облиться, как у нормальных писателей. Опять сносит на личные впечатления, политические реалии и богатый внутренний мир, разделенный шаткими языковыми перегородками.» Ни Теодор, ни тем более Федор, ни коллективное фейсбучное бессознательное не спасает от внутреннего монолога, который длится уже не одно десятилетие и ни к чему не приводит, от чего автор устал и местами полысел и отчаялся.
Как несуразный Шекспир, вольно введенный в «Сон в летнюю ночь» современным режиссером в качестве проходного персонажа, сидит автор в отсеке у окна, подпирая руками свою женскую голову в глубокой задумчивости. Задумчивость, конечно, находка режиссера, автор, как и недописанный им в первой главе персонаж Ангелина, задумываться не любит, но в пику северовестфальскому мужу часто этим занимается, в темноте и под одеялом.
Задумчивость автора строго ограничена тематикой. Тем не очень много, но они обширны как океан – «М и Ж», «Как обустроить Россию, в нее не возвращаясь?», «Почему все так хреново и когда уже кончится этот дождь?», а также «Менталитет западных немцев в культурном разрезе и межличностных отношениях», что приводит обратно к теме «М и Ж». Еще иногда всплывают две отдельные, но взаимосвязанные темы «Как заработать много денег, не прилагая героических усилий» и «Кто виноват в катастрофе «Титаника», то есть, тьфу, ресторана «Сабвей» в отдельно взятой местности».
Передумав все эти темы по очереди, автор опять садится писать роман, где, пока он отвлекался на думать, прыткий Теодор уже познакомился в интернете с русской девушкой Анжелой 39 с гаком лет и большими надеждами на светлое будущее с любимым мужчиной неважно из какой страны. Надежды на фото были едва прикрыты тюлем и мало чего не договаривали. Про «неважно из какой страны» Теодор справедливо сомневался. Будучи литературоведом с дипломом и по определению начитанным человеком, Теодор догадывался, что будь он из чудесной страны Нигерии, пылкая страсть девушки Анжелы была бы не совсем искренней, а главное – недолговечной, поэтому был в меру честен, не скрывал национальности, не пытался послать ей фото популярного артиста Тиля Швайгера, выдавая за свое, и даже упомянул Лесную Форель. Хотя и в качестве бывшей жены. Бывшая жена в это время увлеченно следила за ростом ставок на ибее из соседней комнаты и о своем бывшем статусе не догадывалась. В графе «профессия» Теодор написал «врач», потому что когда-то мечтал стать ветеринаром, а в графе «семейное положение» - лукавое «живу один».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-10-19 07:09 am (UTC)no subject
Date: 2011-10-19 11:38 am (UTC)