Записки змей-горыныча, часть 5
Feb. 28th, 2012 11:59 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hohkeppelПро туберкулез поподробней еще будет, чувствую, остались вопросики у аудитории. А сейчас - продолжение трудовой биографии с переходом на личности. Прекрасного не будет, хватит уже прекрасного, идите смотрите в предыдущий пост, там меня в красавицы записали, спасибо фотографу. А я ухожу в ночь, прихватив бокальчик бордо - здоровый образ жизни взял паузу.
Некоторое время сидела я на двух шатких стульях – я была переводчик в Мерине (MERLIN, Мерлин, мерин... сивый) и еще в свободное время преподавала, несла груз когда-то взятых обязательств. Потом мой первый двухмесячный контракт с Мерином закончился, постоянный мне в силу разных причин сразу не предложили, а тут по случаю и знакомству подвернулся золотой рудник – место сотрудника отдела по внешнеэкономическим связям всея губернии. Так что из Мерина и преподавания я ушла прямиком в местный Белый дом, где моя производственная задача была – носить бумажку на подпись на целый этаж выше, а также обедать в специальной столовой и развлекать разговорами обаятельное, но занудное начальство, про которое меня страшным шепотом предупредили – гэбэшник. Целых две недели продержалась я в уютном кабинете с персональным компьютером марки чебурашка - пока австралийский босс из Мерина, потомок российских эмигрантов, не переманил меня туда обратно и насовсем. В истории Белого дома был поставлен рекорд – увольнение по собственному желанию без видимых причин всего через две недели? Репутацию городской сумасшедшей я заработала еще тогда. (Меня с тех пор понизили в должности, я теперь сельская дурочка).
Так и попала я в крепкие объятия противотуберкулезной службы - всерьез и надолго, в странный мир особой породы врачей-фтизиатров и медсестер в ранге святых. Этот мир рассматривался мной внимательно и изнутри, причем в основном глазами длинной череды иностранцев-волонтеров.
А перечислю-ка я их, пожалуй, поименно:
Мой самый первый босс, австралиец Ник, копия Мела Гибсона - кроме этого, ничего о нем не знаю.
Дедушка-фармацевт из Эдинбурга, Алекс Ф. – милый Санта Клаус, от него я ежегодно на протяжении почти 12 лет получала по рождественской открытке, потом связь прервалась, по моей вине, увы.
Ирландка Айлин - женщина-птица, после Сибири улетела в Королевство Бутан и там зачем-то напечатала мои почтовые координаты в местной газете с пометкой «ищу друга по переписке» - в результате подданные королевства завалили меня письмами с предложениями руки и сердца, а с одним из тех бутанцев я «дружу» до сих пор, теперь уже виртуально.
Англичанка Джини – энергичная и решительная медсестра с дипломом, „the unstoppable nursing machine“, как с любовью окрестил ее мой коллега-переводчик; сделала блестящую международную карьеру.
Брадатый шотландец-буддист Фрейзер – врач широчайшей специализации и такой же душевной щедрости, сейчас тоже начальник в ВОЗ.
Надменный на первый взгляд, но чрезвычайно ироничный и добрый Ник Банатвала – англичанин колониального происхождения, выпускник Оксфорда, по сей день работает в министерстве здравоохранения Соединенного королевства.
Чопорный и дотошный дядька из Уэльса по имени Карл, большая шишка в уэльсском здравоохранении и еще посол доброй воли почему-то в государстве Лесото, последний раз виделись мы с ним в Праге и поддерживаем пунктирную связь.
Сумасшедший Джако-бельгиец со смутной биографией и репутацией, у нас он бурно и трагично переживал свой развод. Что с ним сталось потом, не ведаю.
Фанат русского языка и выпускник факультета славистики не помню какого английского заведения долговязый Джерри - кажется, он так и живет в Москве.
Последний мой начальник Макс, грассирующий и многодетный, что с ним потом сталось – не знаю.
И конечно – Прекрасная Аннабель, администратор со знанием русского нелитературного языка, единственная, о которой я не вспоминаю с нежностью и щемящим чувством потери, ибо весь офис зависел от причуд ее гормонального цикла, а иметь такое начальство не способствует коллективному здоровью, «тим спирит» сильно страдает.
С российской стороны – самые яркие персонажи, тоже поименно и сняв шляпу:
Профессор С. , к сожалению, уже покойный – хирург был от Бога, латыш из ссыльных, большой, седой, всегда печальный и прекрасный, с огромными руками, как это обычно бывает у мастеров скальпеля и прочих резательных медицинских инструментов.
Его коллега и Главный Врач Главной туберкулезной больницы, Доктор Галина, жгучая темпераментная брюнетка, блестящий организатор всего и вся, соратник Профессора, про их внеслужебные отношения не сплетничал разве что ленивый, а уж я и не знаю, что там между ними было и было ли вообще, да и кому это интересно.
Главврач противотуберкулезной службы, патриарх, точнее, матриарх – Доктор Ольга. Великий дипломат, разруливатель абсолютно всего и ушлый менеджер здравоохранения даже в те времена, когда это слово никто и не знал.
Доктор Вера, глава поликлиники и, по умолчанию, патронажной и амбулаторной служб, классическая железная рука в бархатной перчатке, волею случая оказалась в эпицентре событий, когда начался Великий Перелом - от госпитализации поголовно всех к «лечению под наблюдением» на основе патронажа, что в конце концов вылилось в революционную для страны модель.
То, что сидело в Белом доме и заведовало всем, так часто менялось, что ни пола, ни возраста я не запомнила.
Зато запомнила Сержа, «начальника тюрьмы», который впоследствии занял должность ушедшей на покой Доктора Ольги и возглавил противотуберкулезную службу.
Все это не считая разнообразных мелких персонажей и краткосрочных визитеров – журналистов, гостей и коллег из других гуманитарных организаций типа «Врачей без границ», которые занимались тем же, но в соседней области и исключительно в тюрьме.
Вот про тюрьму наконец-то – подробнее и отдельно.
Мой жизненный путь был извилист не только в разрезе мужей, детей и стран проживания – самым загадочным образом заводил он меня в неожиданные, но интересные места, от вышеупомянутого Института Пастера в Париже до исправительно-трудовой колонии номер 1. Эта мрачная обитель стала на некоторое время практически родной, а еще мы ездили в гости в соседние тюрьмы– там трудились коллеги, врачи без границ, или без яиц, как их грубо, но метко окрестили местные жители.
Самое главное впечатление от тюрьмы – любой - ее запах. Тюрьма пахнет ужасно – несвободой, немытым телом, невкусной казенной едой и совсем, совсем неароматными моющими средствами типа хлорка. В цветовой гамме преобладают серый и синий, звуки – скрип снега под валенками, грохот металлических засовов, приглушенные крики откуда-то издалека – «Стройсь!» «Рассчитайсь!». Это была суровая мужская колония, специально для больных туберкулезом. Когда гуманитарные силы там появились, лекарств, говорят, для зэков не было вообще. Лечили тем, что начальнику, энергичному и своеобразному Сержу, удавалось «выбить» - о, переводческие боги, зачем, зачем вы придумали слова «взаимозачет» и «списание задолженности» в русском, но забыли придумать их в английском?! – и если это был, скажем, стрептомицин, то лечили стрептомицином, а если вдруг подворачивался этамбутол – то этамбутолом. Хотя про лекарственную устойчивость всем все было понятно – но, думали врачи, лучше уж одним препаратом лечить, чем не лечить вообще.
И кто их осудит? Я, например, не берусь, да и не мое это было дело – мнение иметь. Мое дело было переводить труднопереводимое.
Например, про лекарства. Что значит - «выбить»? Как это – «бюджет есть, а денег нету»? «Взаимозачет» - это что? Почему? А вот мы вам привезли лекарства, много, а где они? Как – на таможне? Что – все эти годы? А вот это – «койкоместо», так много, неужели нельзя сократить? Это же экономия! Что значит – финансирование по числу койкомест? А почему нельзя самим лекарства купить? А как это – распределяют? А кто? А куда?!
Любая беседа выливалась в горячий диспут о том, как надо, но нельзя и как нельзя, но надо.
Но вернемся в тюрьму, а то мы там давно не были.
В тюрьму нельзя было являться в юбке. В тюрьме было много галантных по-военному мужчин – нас обильно поили чаем, кормили конфетами и печеньем, навязчиво сопровождали по всей территории и не пускали внутрь без удостоверений личности, хотя наши личности за пару лет изрядно примелькались. Лирическое отступление: когда я была в тюрьме в последний раз (надо было написать: «в последнюю ходку»), галантные мужчины подарили мне настояший зэковский ватник на память. Я была дура-дурой и не взяла его с собой в эмиграцию, оставила в офисе...до сих пор жалею. Синий, тяжелый, из натуральных материалов. Эх.
Некоторое время сидела я на двух шатких стульях – я была переводчик в Мерине (MERLIN, Мерлин, мерин... сивый) и еще в свободное время преподавала, несла груз когда-то взятых обязательств. Потом мой первый двухмесячный контракт с Мерином закончился, постоянный мне в силу разных причин сразу не предложили, а тут по случаю и знакомству подвернулся золотой рудник – место сотрудника отдела по внешнеэкономическим связям всея губернии. Так что из Мерина и преподавания я ушла прямиком в местный Белый дом, где моя производственная задача была – носить бумажку на подпись на целый этаж выше, а также обедать в специальной столовой и развлекать разговорами обаятельное, но занудное начальство, про которое меня страшным шепотом предупредили – гэбэшник. Целых две недели продержалась я в уютном кабинете с персональным компьютером марки чебурашка - пока австралийский босс из Мерина, потомок российских эмигрантов, не переманил меня туда обратно и насовсем. В истории Белого дома был поставлен рекорд – увольнение по собственному желанию без видимых причин всего через две недели? Репутацию городской сумасшедшей я заработала еще тогда. (Меня с тех пор понизили в должности, я теперь сельская дурочка).
Так и попала я в крепкие объятия противотуберкулезной службы - всерьез и надолго, в странный мир особой породы врачей-фтизиатров и медсестер в ранге святых. Этот мир рассматривался мной внимательно и изнутри, причем в основном глазами длинной череды иностранцев-волонтеров.
А перечислю-ка я их, пожалуй, поименно:
Мой самый первый босс, австралиец Ник, копия Мела Гибсона - кроме этого, ничего о нем не знаю.
Дедушка-фармацевт из Эдинбурга, Алекс Ф. – милый Санта Клаус, от него я ежегодно на протяжении почти 12 лет получала по рождественской открытке, потом связь прервалась, по моей вине, увы.
Ирландка Айлин - женщина-птица, после Сибири улетела в Королевство Бутан и там зачем-то напечатала мои почтовые координаты в местной газете с пометкой «ищу друга по переписке» - в результате подданные королевства завалили меня письмами с предложениями руки и сердца, а с одним из тех бутанцев я «дружу» до сих пор, теперь уже виртуально.
Англичанка Джини – энергичная и решительная медсестра с дипломом, „the unstoppable nursing machine“, как с любовью окрестил ее мой коллега-переводчик; сделала блестящую международную карьеру.
Брадатый шотландец-буддист Фрейзер – врач широчайшей специализации и такой же душевной щедрости, сейчас тоже начальник в ВОЗ.
Надменный на первый взгляд, но чрезвычайно ироничный и добрый Ник Банатвала – англичанин колониального происхождения, выпускник Оксфорда, по сей день работает в министерстве здравоохранения Соединенного королевства.
Чопорный и дотошный дядька из Уэльса по имени Карл, большая шишка в уэльсском здравоохранении и еще посол доброй воли почему-то в государстве Лесото, последний раз виделись мы с ним в Праге и поддерживаем пунктирную связь.
Сумасшедший Джако-бельгиец со смутной биографией и репутацией, у нас он бурно и трагично переживал свой развод. Что с ним сталось потом, не ведаю.
Фанат русского языка и выпускник факультета славистики не помню какого английского заведения долговязый Джерри - кажется, он так и живет в Москве.
Последний мой начальник Макс, грассирующий и многодетный, что с ним потом сталось – не знаю.
И конечно – Прекрасная Аннабель, администратор со знанием русского нелитературного языка, единственная, о которой я не вспоминаю с нежностью и щемящим чувством потери, ибо весь офис зависел от причуд ее гормонального цикла, а иметь такое начальство не способствует коллективному здоровью, «тим спирит» сильно страдает.
С российской стороны – самые яркие персонажи, тоже поименно и сняв шляпу:
Профессор С. , к сожалению, уже покойный – хирург был от Бога, латыш из ссыльных, большой, седой, всегда печальный и прекрасный, с огромными руками, как это обычно бывает у мастеров скальпеля и прочих резательных медицинских инструментов.
Его коллега и Главный Врач Главной туберкулезной больницы, Доктор Галина, жгучая темпераментная брюнетка, блестящий организатор всего и вся, соратник Профессора, про их внеслужебные отношения не сплетничал разве что ленивый, а уж я и не знаю, что там между ними было и было ли вообще, да и кому это интересно.
Главврач противотуберкулезной службы, патриарх, точнее, матриарх – Доктор Ольга. Великий дипломат, разруливатель абсолютно всего и ушлый менеджер здравоохранения даже в те времена, когда это слово никто и не знал.
Доктор Вера, глава поликлиники и, по умолчанию, патронажной и амбулаторной служб, классическая железная рука в бархатной перчатке, волею случая оказалась в эпицентре событий, когда начался Великий Перелом - от госпитализации поголовно всех к «лечению под наблюдением» на основе патронажа, что в конце концов вылилось в революционную для страны модель.
То, что сидело в Белом доме и заведовало всем, так часто менялось, что ни пола, ни возраста я не запомнила.
Зато запомнила Сержа, «начальника тюрьмы», который впоследствии занял должность ушедшей на покой Доктора Ольги и возглавил противотуберкулезную службу.
Все это не считая разнообразных мелких персонажей и краткосрочных визитеров – журналистов, гостей и коллег из других гуманитарных организаций типа «Врачей без границ», которые занимались тем же, но в соседней области и исключительно в тюрьме.
Вот про тюрьму наконец-то – подробнее и отдельно.
Мой жизненный путь был извилист не только в разрезе мужей, детей и стран проживания – самым загадочным образом заводил он меня в неожиданные, но интересные места, от вышеупомянутого Института Пастера в Париже до исправительно-трудовой колонии номер 1. Эта мрачная обитель стала на некоторое время практически родной, а еще мы ездили в гости в соседние тюрьмы– там трудились коллеги, врачи без границ, или без яиц, как их грубо, но метко окрестили местные жители.
Самое главное впечатление от тюрьмы – любой - ее запах. Тюрьма пахнет ужасно – несвободой, немытым телом, невкусной казенной едой и совсем, совсем неароматными моющими средствами типа хлорка. В цветовой гамме преобладают серый и синий, звуки – скрип снега под валенками, грохот металлических засовов, приглушенные крики откуда-то издалека – «Стройсь!» «Рассчитайсь!». Это была суровая мужская колония, специально для больных туберкулезом. Когда гуманитарные силы там появились, лекарств, говорят, для зэков не было вообще. Лечили тем, что начальнику, энергичному и своеобразному Сержу, удавалось «выбить» - о, переводческие боги, зачем, зачем вы придумали слова «взаимозачет» и «списание задолженности» в русском, но забыли придумать их в английском?! – и если это был, скажем, стрептомицин, то лечили стрептомицином, а если вдруг подворачивался этамбутол – то этамбутолом. Хотя про лекарственную устойчивость всем все было понятно – но, думали врачи, лучше уж одним препаратом лечить, чем не лечить вообще.
И кто их осудит? Я, например, не берусь, да и не мое это было дело – мнение иметь. Мое дело было переводить труднопереводимое.
Например, про лекарства. Что значит - «выбить»? Как это – «бюджет есть, а денег нету»? «Взаимозачет» - это что? Почему? А вот мы вам привезли лекарства, много, а где они? Как – на таможне? Что – все эти годы? А вот это – «койкоместо», так много, неужели нельзя сократить? Это же экономия! Что значит – финансирование по числу койкомест? А почему нельзя самим лекарства купить? А как это – распределяют? А кто? А куда?!
Любая беседа выливалась в горячий диспут о том, как надо, но нельзя и как нельзя, но надо.
Но вернемся в тюрьму, а то мы там давно не были.
В тюрьму нельзя было являться в юбке. В тюрьме было много галантных по-военному мужчин – нас обильно поили чаем, кормили конфетами и печеньем, навязчиво сопровождали по всей территории и не пускали внутрь без удостоверений личности, хотя наши личности за пару лет изрядно примелькались. Лирическое отступление: когда я была в тюрьме в последний раз (надо было написать: «в последнюю ходку»), галантные мужчины подарили мне настояший зэковский ватник на память. Я была дура-дурой и не взяла его с собой в эмиграцию, оставила в офисе...до сих пор жалею. Синий, тяжелый, из натуральных материалов. Эх.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2012-02-28 11:54 pm (UTC)no subject
Date: 2012-02-29 04:33 am (UTC)no subject
Date: 2012-02-29 10:02 am (UTC)какая прелесть :)
что-то мне в тюрьму расхотелось.
no subject
Date: 2012-02-29 01:27 pm (UTC)А в колонию я тоже хаживала, хаживала, и неоднократно, хотя сказать, что она стала мне родным домом, не могу. Это была юношеская колония, для пацанов от 14 до 18 лет. Но это единственная разница с мужской, все остальное ровно точно такое же. Унылое и этой своей унылостью страшное, если смотреть только снаружи, и просто страшное, если смотреть изнутри:(( Мы все англичанцев туда возили, гуманитарщиков, и поэтому мне весьма и веьсма знакомы все эти недоуменные вопросы:)
no subject
Date: 2012-02-29 02:58 pm (UTC)- Как это - "электричество дали"? Кто дал?
- Почему "да нет"? Так "да" или "нет"? и т.д.
no subject
Date: 2012-02-29 09:21 pm (UTC)no subject
Date: 2012-02-29 09:22 pm (UTC)no subject
Date: 2012-02-29 09:22 pm (UTC)no subject
Date: 2012-02-29 09:25 pm (UTC)no subject
Date: 2012-02-29 09:28 pm (UTC)