Записки змей-горыныча, часть 3
Feb. 27th, 2012 12:34 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
hohkeppelОпять с иллюстрацией в конце, извините. Картинка, правда, старая-престарая и призвана в данном контексте символизировать непосильный рабский труд переводчика в противотуберкулезном контроле, я все о своих баранах. Так что кто до конца дочитал, тому бонус в зубы.
Иногда, в припадке жалости самой к себе начинает казаться, будто нет труда неблагодарней и непризнанней, чем труд переводческий - хотя зачем мне, собственно, чья-то благодарность и признание, я еще до конца не уяснила.
С моей точки зрения, лучший толмач – тот, которого не замечают, который создает иллюзию общения напрямую, а сам растворяется в тени. Когда люди, чей разговор ты переводил, кидаются друг другу на грудь с криками «Как ты меня понимаешь!» и бурно братаются, забыв о том, что все это время общение шло через третьего лишнего – перевод можно считать удачным.
Одна из моих самых первых начальниц, острая на язык медсестра-англичанка, говорила: «Хороший переводчик – это когда я на вопрос «Куда?» не получаю ответ «Потому что». Я же еще пару банальностей добавлю. Переводчик, как это ни трудно иногда, обязан наступать на горло собственной песне. Когда твой подопечный мычит неразборчивое и косноязычное, начинает про виды на урожай, а заканчивает анекдотом про еврея, то велик соблазн перевести всю эту ахинею красиво и грамотно, да и вообще сказать за него дельное, потому что мы-то в теме и знаем. А надо сдержаться, увы, ибо все равно когда-нибудь всплывет, что общались Джон Джоныч так замечательно и душевно вовсе не с замминистра юстиции, к примеру, а с его переводчиком, который суть холоп - и не всех это открытие сильно порадует. Так что с иллюзиями всемогущества и великого престижу лучше распрощаться сразу – переводчик не солист с колоратурным сопрано, а всего лишь некий инструмент, интерпретатор чужого и не всегда приятного голоса. Как говорят в моей профессии, если на входе – говно, то и на выходе - какашка. Хотя так хочется превратить ее в сверкающий брильянт.
Ну и еще пример из практики.
Однажды наблюдала я одну виртуозную переводчицу. Переводила она действительно виртуозно – быстро, правильно и с нежным иностранным акцентом в своем дореволюционном русском языке - но обладала, с моей точки зрения, лишним в нашей профессии артистическим темпераментом и любила всовывать в переводимый текст свои комментарии или дополнения, не согласовывая их с авторами высказываний. На мелкой политической конференции в Лондоне, где задача моя была переводить в кулуарах и шептать на ухо перевод всего, что слышно вокруг, одному конкретному гостю, та самая дама с эмигрантским русским, как главная переводчица, переводила со сцены выступления докладчиков. И вот речь зашла о Чечне, правах человека, дело было после Дубровки, но перед Бесланом, и говорила Анна Политковская - о вещах мрачных и невеселых. Не помню, по какому поводу, но был ею упомянут Абрамович, который Роман. И переводчица вдруг вставила чистую отсебятину – Абрамович, сказала она по-английски, тот самый, что купил Челси, надеюсь, в зале сидят болельщики? Дружный смех был ей ответом, а Политковская осталась в легком недоумении - вроде ничего смешного не говорила. Вот так, дети, не надо, я считаю. Хотя и мелочь, мелочь...
Переводчик, так же как и сапер, имеет право на ошибку. Только часто врать нельзя, в конце концов поймают, а тут как в любви – единожды совравши...ведь все на доверии! Человек, не говорящий на языке туземцев – существо беззащитное, беспомощное, его любой может обидеть, а то и тяжко оскорбить, послать не туда, накормить не тем и вообще кругом непонятное, чужое и временами утомительно гостеприимное.
Многие путают иностранца с дебилом, начинают говорить громче, жестикулировать раздельнее и доброжелательно корчить страшные гримасы дружбы, а также часто и обильно наливать. С этим феноменом знаком, думаю, любой персональный переводчик. Вверенный твоим заботам иностранец – это приемное дитя, ему нужно не только и не столько переводить всякие устные и письменные тексты, но и неустанно объяснять, предупреждать, кормить, помогать купить тампоны и презервативы, а также лекарство от молочницы и стригущего лишая, мягко удерживать от случайных связей и твердо – от сомнительно-уголовных уличных знакомств, нянчить и утешать после особо удачно прошедших переговоров, вести домой после закрытия конференций, а еще встречать, провожать, бегать по магазинам в поисках двузубой вилки и треухой шапки, спасать от внезапных морозов и приступов топографического кретинизма, делать дубликаты ключей, и многое, многое интересное другое, включая травлю тараканов в офисе.
Всем этим я и начала заниматься, вступив в должность временно приглашенной переводчицы к ирландской микробиологине Айлин.
Тут надо подробней объяснить, куда же я попала. В те времена к понятию «гуманитарная помощь» отношение было сложным, неоднозначным и противоречивым. Многие, если не все, еще твердо верили – у нас простобардак временные трудности, куда-то делись деньги, лекарства и деньги на лекарства, но наши ученые – самые ученые, медицина – самая медицинская, наука – самая научная, и все, что нам нужно – это любовь финансовая поддержка, ибо слово «спонсор» уже вошло в моду, язык и образ жизни.
Гуманитарная помощь представлялась в виде контейнеров с чем-то материальным, но бесплатным, причем чтобы ее приняли, дарителям нужно было пройти сто кругов налогового ада с подвывертами в виде «откатов», подарков и связей с нужными людьми. Гуманитарная же помощь нематериальная, в виде советов, нравоучений, показывания пальцами на передовое международное и выдачи документов ВОЗ либо категорически отвергалась, либо молча саботировалась. «Послушайте, - горячо говорили мне профессора медицины и кандидаты экономических наук, - объясните им, что мы все знаем! Нам все понятно, не надо нас учить, мы сами кого хочешь научим, у нас просто нет денег! Нам не дают лекарств (реактивов, штативов, вытяжной вентиляции, ядерного чемоданчика), вот пусть они нам ЭТО дадут – лекарства, реактивы, штативы, чемоданчик – и спокойно едут к себе домой! Мы и без них справимся.»
За всего три года работы в британской гуманитарной организации кругозор мой расширился до необъятных размеров. Иностранное начальство менялась часто – то один приедет гуманитарить, то другой – мало кто задерживался надолго. Россия сама по себе экзотика, а тут еще и Сибирь, поэтому каждый выживший иностранный волонтер получал по возвращении на родину звезду героя и пожизненную пенсию. Ну тут я преувеличиваю, это понятно.
Итак, как я уже говорила, сначала взяли меня временно. Микробиологиня Айлин, смешливая и любопытная ирландка, имела конкретную задачу и сроки ее выполнения, поэтому времени на постепенное вхождение в тему не оказалось, все постигалось на ходу и в процессе. Мне сразу повезло – доктор лаборатории, где мы с Айлин немножко на два месяца поселились, имела ангельское терпение и мои дурацкие вопросы ее - во всяком случае, внешне - не раздражали. А у меня с давних пор милая привычка много спрашивать, потому что, думала я, лучше я задам мильон дурацких вопросов, чем наделаю мильон дурацких ошибок, такая гордая и молчаливая.
Краткий курс микробиологии туберкулеза мне очень пригодился и спустя год я уже довольно осмысленно выполняла несложные лаборантские обязанности в рамках нашего международного исследования, а также посетила вместе с терпеливой докторшей, в числе прочего, институт Пастера в Париже и Институт тропической медицины в Антверпене. Ну и что, что ни меня, ни мой посильный вклад в этом исследовании, да и не только в этом, никто нигде не упомянул? К чему эта ярмарка тщеславия! Переводчик – боец невидимого фронта, а впрочем, я об этом уже писала.
Тут я, с вашего позволения, немножко присяду на любимого конька – и расскажу о том, что в нашей стране называется гордо и решительно - «борьба с туберкулезом». Или еще так -«противотуберкулезный контроль».
Иногда, в припадке жалости самой к себе начинает казаться, будто нет труда неблагодарней и непризнанней, чем труд переводческий - хотя зачем мне, собственно, чья-то благодарность и признание, я еще до конца не уяснила.
С моей точки зрения, лучший толмач – тот, которого не замечают, который создает иллюзию общения напрямую, а сам растворяется в тени. Когда люди, чей разговор ты переводил, кидаются друг другу на грудь с криками «Как ты меня понимаешь!» и бурно братаются, забыв о том, что все это время общение шло через третьего лишнего – перевод можно считать удачным.
Одна из моих самых первых начальниц, острая на язык медсестра-англичанка, говорила: «Хороший переводчик – это когда я на вопрос «Куда?» не получаю ответ «Потому что». Я же еще пару банальностей добавлю. Переводчик, как это ни трудно иногда, обязан наступать на горло собственной песне. Когда твой подопечный мычит неразборчивое и косноязычное, начинает про виды на урожай, а заканчивает анекдотом про еврея, то велик соблазн перевести всю эту ахинею красиво и грамотно, да и вообще сказать за него дельное, потому что мы-то в теме и знаем. А надо сдержаться, увы, ибо все равно когда-нибудь всплывет, что общались Джон Джоныч так замечательно и душевно вовсе не с замминистра юстиции, к примеру, а с его переводчиком, который суть холоп - и не всех это открытие сильно порадует. Так что с иллюзиями всемогущества и великого престижу лучше распрощаться сразу – переводчик не солист с колоратурным сопрано, а всего лишь некий инструмент, интерпретатор чужого и не всегда приятного голоса. Как говорят в моей профессии, если на входе – говно, то и на выходе - какашка. Хотя так хочется превратить ее в сверкающий брильянт.
Ну и еще пример из практики.
Однажды наблюдала я одну виртуозную переводчицу. Переводила она действительно виртуозно – быстро, правильно и с нежным иностранным акцентом в своем дореволюционном русском языке - но обладала, с моей точки зрения, лишним в нашей профессии артистическим темпераментом и любила всовывать в переводимый текст свои комментарии или дополнения, не согласовывая их с авторами высказываний. На мелкой политической конференции в Лондоне, где задача моя была переводить в кулуарах и шептать на ухо перевод всего, что слышно вокруг, одному конкретному гостю, та самая дама с эмигрантским русским, как главная переводчица, переводила со сцены выступления докладчиков. И вот речь зашла о Чечне, правах человека, дело было после Дубровки, но перед Бесланом, и говорила Анна Политковская - о вещах мрачных и невеселых. Не помню, по какому поводу, но был ею упомянут Абрамович, который Роман. И переводчица вдруг вставила чистую отсебятину – Абрамович, сказала она по-английски, тот самый, что купил Челси, надеюсь, в зале сидят болельщики? Дружный смех был ей ответом, а Политковская осталась в легком недоумении - вроде ничего смешного не говорила. Вот так, дети, не надо, я считаю. Хотя и мелочь, мелочь...
Переводчик, так же как и сапер, имеет право на ошибку. Только часто врать нельзя, в конце концов поймают, а тут как в любви – единожды совравши...ведь все на доверии! Человек, не говорящий на языке туземцев – существо беззащитное, беспомощное, его любой может обидеть, а то и тяжко оскорбить, послать не туда, накормить не тем и вообще кругом непонятное, чужое и временами утомительно гостеприимное.
Многие путают иностранца с дебилом, начинают говорить громче, жестикулировать раздельнее и доброжелательно корчить страшные гримасы дружбы, а также часто и обильно наливать. С этим феноменом знаком, думаю, любой персональный переводчик. Вверенный твоим заботам иностранец – это приемное дитя, ему нужно не только и не столько переводить всякие устные и письменные тексты, но и неустанно объяснять, предупреждать, кормить, помогать купить тампоны и презервативы, а также лекарство от молочницы и стригущего лишая, мягко удерживать от случайных связей и твердо – от сомнительно-уголовных уличных знакомств, нянчить и утешать после особо удачно прошедших переговоров, вести домой после закрытия конференций, а еще встречать, провожать, бегать по магазинам в поисках двузубой вилки и треухой шапки, спасать от внезапных морозов и приступов топографического кретинизма, делать дубликаты ключей, и многое, многое интересное другое, включая травлю тараканов в офисе.
Всем этим я и начала заниматься, вступив в должность временно приглашенной переводчицы к ирландской микробиологине Айлин.
Тут надо подробней объяснить, куда же я попала. В те времена к понятию «гуманитарная помощь» отношение было сложным, неоднозначным и противоречивым. Многие, если не все, еще твердо верили – у нас просто
Гуманитарная помощь представлялась в виде контейнеров с чем-то материальным, но бесплатным, причем чтобы ее приняли, дарителям нужно было пройти сто кругов налогового ада с подвывертами в виде «откатов», подарков и связей с нужными людьми. Гуманитарная же помощь нематериальная, в виде советов, нравоучений, показывания пальцами на передовое международное и выдачи документов ВОЗ либо категорически отвергалась, либо молча саботировалась. «Послушайте, - горячо говорили мне профессора медицины и кандидаты экономических наук, - объясните им, что мы все знаем! Нам все понятно, не надо нас учить, мы сами кого хочешь научим, у нас просто нет денег! Нам не дают лекарств (реактивов, штативов, вытяжной вентиляции, ядерного чемоданчика), вот пусть они нам ЭТО дадут – лекарства, реактивы, штативы, чемоданчик – и спокойно едут к себе домой! Мы и без них справимся.»
За всего три года работы в британской гуманитарной организации кругозор мой расширился до необъятных размеров. Иностранное начальство менялась часто – то один приедет гуманитарить, то другой – мало кто задерживался надолго. Россия сама по себе экзотика, а тут еще и Сибирь, поэтому каждый выживший иностранный волонтер получал по возвращении на родину звезду героя и пожизненную пенсию. Ну тут я преувеличиваю, это понятно.
Итак, как я уже говорила, сначала взяли меня временно. Микробиологиня Айлин, смешливая и любопытная ирландка, имела конкретную задачу и сроки ее выполнения, поэтому времени на постепенное вхождение в тему не оказалось, все постигалось на ходу и в процессе. Мне сразу повезло – доктор лаборатории, где мы с Айлин немножко на два месяца поселились, имела ангельское терпение и мои дурацкие вопросы ее - во всяком случае, внешне - не раздражали. А у меня с давних пор милая привычка много спрашивать, потому что, думала я, лучше я задам мильон дурацких вопросов, чем наделаю мильон дурацких ошибок, такая гордая и молчаливая.
Краткий курс микробиологии туберкулеза мне очень пригодился и спустя год я уже довольно осмысленно выполняла несложные лаборантские обязанности в рамках нашего международного исследования, а также посетила вместе с терпеливой докторшей, в числе прочего, институт Пастера в Париже и Институт тропической медицины в Антверпене. Ну и что, что ни меня, ни мой посильный вклад в этом исследовании, да и не только в этом, никто нигде не упомянул? К чему эта ярмарка тщеславия! Переводчик – боец невидимого фронта, а впрочем, я об этом уже писала.
Тут я, с вашего позволения, немножко присяду на любимого конька – и расскажу о том, что в нашей стране называется гордо и решительно - «борьба с туберкулезом». Или еще так -«противотуберкулезный контроль».
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2012-12-02 04:10 pm (UTC)ооочень интересно читать =)
я, кажется, на золотое дно напала =)
no subject
Date: 2012-12-02 04:17 pm (UTC)